И поученья выслушав родни —
Укоры и попреки в них одни, —
Меджнун, свой ворот ухватив рукой,
Порвал одежду, мучимый тоской:
«Тому, чей разум погружен во тьму,
Кто мертвым стал, — одежда ни к чему!»
Так шел в песках, скрывая слезный лык.
По Азре стосковавшийся Вамик,
Так, прихватив нехитрый скарб с собой,
Тюрк с караваном бродит кочевой.
Зачем ему кольчуга или щит?
Повязкою он тело защитит.
…Бродягой чужеродным с виду став,
О тернии одежду разорвав,
Кейс жаждал смерти, больше ничего,
«Ла Хаула! Спаси нас от него!»
Твердили, видя, как он брел в пыли…
А он стонал: «Лейли!» и вновь: «Лейли!»
Преследуем недоброю молвой,
В лохмотьях, с непокрытой головой,
Он равнодушен к добрым был и злым,
Не замечая тех, кто рядом с ним.
Свои газели распевал везде.
О йеменской пленительной звезде.
И бейты вдохновенные свои
Он наполнял сиянием любви.
Но каждый, кто видал, сколь странен он,
Вздыхал, его несчастьем удручен,
Ему нет дела до людских осуд,
Не все ль равно, каким его сочтут.
Ни жив ни мертв, в ничто вперяя взор,
Он в книге бытия свой облик стер.
Чуть билось сердце, был он словно прах,
Лежащий на бесчувственных камнях.
Его перемололи жернова —
В грязи и струпьях, плоть едва жива.
Он — как свеча, спаленная бедой,
Осиротевший голубь молодой.
На сердце клейма всех печалей злых,
Чело покрыла пыль дорог земных.
И не стерпев глумления толпы,
Он сел на коврик в пыль, сойдя с тропы,
Дав волю причитаньям и слезам:
«Что делать мне, где отыскать бальзам?
Вдали от дома, сбился я с пути
Обратной мне дороги не найти.
Отвергнул я родительский порог,
А к дому милой путь сыскать не мог.
Разбилась с добрым именем бутыль,
Ее осколки покрывает пыль.